Интервью и выступления

Интервью старейшего в русском зарубежье поэта Норы Крук (Австралия)

Пространство Русского мира поистине необъятно. Может быть, поэтому информация о наших соотечественниках, живущих, как говорят, на другом конце света не так часто попадает в поле зрения нашего сайта. Однако есть коллеги, готовые поделиться с нами своими находками. В их числе – Аркадий Бейненсон, с чьего любезного согласия мы публикуем в некотором сокращении интервью со старейшей русской поэтессой, проживающей в Австралии.

kruk-e1465120080885.jpg

 На фото: поэт русского зарубежья Нора Крук

— Нора, вы родились в Харбине в 1920 году. Русский Китай того времени считается одним из центров русской культуры за пределами страны: там работали Валерий Перелешин, Юстина  Крузенштерн-Петерец, Ларисса Андерсен и многие другие поэты. Именно туда приехал «в поисках слушателя» Александр Вертинский. По-вашему, что послужило причиной такого расцвета русской культуры в Китае?

- В Китае были очень талантливые люди. Но, кроме таланта, они все были одержимы «белой идеей», и эта страстная любовь к России, «несчастной России», которую калечат и мучают, их воодушевляла. Недаром в России в самые тяжёлые времена часто возникает такая богатая поросль талантливых людей, которые не боятся высказаться в стихах.

Харбин был самым замечательным местом. Потом, после Харбина, в Шанхае были всякие кружки. Но уже не было возможности так издаваться, как в Харбине.

— Почему?

— Потому, что жизнь была тяжёлая у многих русских. Мест для культурного общения было недостаточно, поэтому когда Советский Клуб открыл двери,  очень многие русские туда пошли, кроме тех, что были совсем «белые».

Люди должны были просто заработать на жизнь — и они работали, как могли. Существовала советская газета, в которой работала и я. Но после этого на мне столько лет была печать, и это нам сильно отравило жизнь.

Но…например, Николай Петерец ( муж Юстины Крузенштерн-Петерец)  был какое-то время героем всех поэтов в Шанхае. Считалось, что он был самый талантливый, его все боготворили. Но и он тоже когда-то сотрудничал немного с этой советской газетой. А когда Юстина уехала из Шанхая и попала в Америку, она стала очень антисоветской. Но ведь у неё есть такие строки:

Проклинали… Плакали… Вопили…
Декламировали: «Наша Мать!»
В кабаках за возрожденье пили,
Чтоб опять наутро проклинать.
А потом вдруг поняли… прозрели.
За голову взялись: — Неужели?
Китеж! Воскресающий без нас!
Так-таки великая! Подите ж!
А она, действительно, как Китеж,
Проплывает мимо глаз.
И над бесцветной картою застынув,
Прокуренными пальцами возя,
Минуя все моря и все пустыни,
Мы шепчем: — Киев… взят или не взят?

Больше ничего не нужно говорить. Был же и у неё момент!

А потом война была. Все порядочные русские были за победу России, все болели этим.

Как у Лариссы Андерсен:

Да-да! Мы были у друзей на ужине, когда услышали, что началась война. И мы с мужем поехали в советское консульство записываться в армию. Только не брали никого из Шанхая, не верили никому из русских. Но мы чувствовали, что должны, а как же?!

- То есть, не было мысли: «Наконец-то, освободят Россию от коммунистов»?

- Нет! Была одна мысль: победить в этой войне и уцелеть. Мы боялись Германии, которая шла победным шагом.

Но странное дело: одновременно с тем, что шла война, в Шанхае жизнь продолжалась. В моей последней английской книге есть стихотворение об этом.

— А после войны возродилась культурная жизнь?

— После войны все мечтали только уехать, как можно скорее: уже был коммунистический Китай.

Нам повезло, мы рано поняли, что в Россию возвращаться нельзя: муж узнал о том, что случилось с его отцом, вернувшимся в Союз. Все старались уезжать на запад, но у моего мужа появилась возможность перевестись по работе в Гонконг.

Меня очень уговаривало советское консульство поехать в Россию: вызывал консул, уговаривал, обещал карьеру журналистки. «У вас большое будущее»,- говорил он.  Вы знаете, ведь этот консул был хорошим человеком, не понимаю, как он мог мне такую вещь предложить. Он же должен был знать, что происходило с большинством людей, поехавших туда.

— Нора, давайте поговорим о людях, с которыми вы дружили в Китае. Вы помните, как вы познакомились с Валерием Перелешиным (русский поэт, переводчик, журналист, мемуарист «первой волны» эмиграции, — прим. beinenson.news) ?

— В Харбине я Валерия ещё не знала — я никого из «харбинцев» не знала: мне было очень мало лет. С Валерием мы познакомились уже в Шанхае. Когда я его встретила впервые, он ещё был в сутане. А работал он при этом в агентстве ТАСС, представляете?! Только позже он стал носить костюм. Ещё до встречи с Валерием я очень любила его стихи, знала их наизусть. И, когда Валерия просили почитать стихи, он говорил: «Нора прочтёт!» И я читала.

— А чем вас привлекли его стихи?

— Запомнилась музыка стиха. И его талант увидеть всё, глубоко заглянуть в душу, в мысли человека. А также его необыкновенная любовь к Китаю. Он же был китаистом, знал язык.

— Каким было первое впечатление от встречи с Валерием Францевичем?

— Вы знаете, он  был очень милым, очень обходительным, очень приятным. И потом, Валерий полностью жил в поэзии: это была его страсть, его стихия.

И поскольку я любила его стихи, то смотрела я на него с обожанием — и он это очень ценил (смеётся).

Он очень хорошо относился и ко мне, и к моим стихам. А я, конечно, была в восторге: у него к тому времени уже вышло несколько сборников, он был известным поэтом. А ещё он очень подружился с моим отцом: Валерий  и мой папа были поляки. Они очень тепло встречались.

Однажды Валерий дал мне почитать книгу, куда он записывал свои любимые стихи. Это была рукописная книжка; такая книга бесценна, конечно. Я её читала и читала. И вот я её положила на подоконник, окно было открыто. А ночью пошёл дождь и книга промокла. Когда я увидела, что книга промокла и чернила потекли, я была готова выброситься из окна. Но папа меня успокоил: он работал в газете, и у него были такие люди, которые могли всё восстановить. Они сделали новый переплёт, восстановили текст. И вот я пригласила Валерия и папу на китайский обед в ресторан. Книга была уже готова, и там я покаялась Валерию в происшедшем. Валерий взял в руки книгу и сказал: «Какая прелесть! Ну вот, теперь это настоящая книга! Такая книга будет жить и жить». Он простил меня.

Валерий со мной он был всегда таким приятным, ласковым, интересным человеком. И был он большим другом Лариссы.  

Он мне прислал первою рукопись своей «Поэмы», а я по глупости кому-то дала её почитать — и с концами.

— Валерий Францевич изменился после отъезда из Китая?

— В общем, нет. Конечно, Валерий потерял русскую среду общения, но на его русском это никак не сказалось, хотя в жизни он уже говорил по-испански. Он был очень одарён в этом плане. Но он немало пережил. Большинство людей, уехавших в другие страны, через это прошли: постоянно было что-то не так, сложности с визами и так далее. И потом, к концу жизни Валерий был уже обижен за многое. Например, он считал, что если русский писатель должен был получить Нобелевскую премию — то это должен быть он. И он не принимал современную поэзию. В конце ему было тяжело материально. Вы знаете, когда вышла его новая книга, я её заказала у издателя, с удовольствием заплатила за нее.

Но в Китае жизнь у многих русских была очень налаженной, удобной: так нас хорошо принимали, так нас любили, и никто никогда в жизни русских там не обижал.

— Вы очень дружили с «музой русского зарубежья» Лариссой Андерсен, до самой её смерти. А как вы с ней познакомились?

— Я не помню точно, когда мы впервые встретились. Это было уже в Шанхае: моя семья переехала туда в конце 30-х годов. Но я помню, что в Шанхае мы все просто обожали Лариссу: она была такая красивая, такая необыкновенная. При этом Ларисса совсем не любила наряжаться.

— Да, у вас на фото Ларисса — чуть ли не в какой-то гимнастёрке.

— Она не придавала этому значения. Конечно, вечером она наряжалась и где-то там танцевала, но ежедневно она абсолютно за собой не следила. Когда Ларисса жила в Шанхае одна, у неё было весьма тяжёлое положение: она танцевала где-то в ночных клубах.

А потом Ларисса вышла замуж за главу большой фирмы: он был её учеником, она ему преподавала йогу. Муж её был очень привлекателен, между прочим. Причём, чтобы развестись и жениться на Лариссе, он отдал бывшей жене половину своего состояния. Для француза это — очень большой подвиг.

— Про Ларису Андерсен говорят «Муза дальневосточного Парнаса».

— Да, если кто-нибудь писал тогда о синих глазах, то это было только о Лариссе. Как у всех людей, которые танцуют, у неё была чудесная осанка, она всегда очень красиво ходила.

 Я её помню на каком-то очередном вечере, где мы все танцевали. На ней было тёмное платье и очень крупные бирюзовые бусы. С её голубыми глазами это выглядело просто великолепно. Вот такой я её запомнила. Но, вы знаете, она разобрала это ожерелье и отдала половину бусинок мне.

— Из всего, что вы рассказываете о Лариссе Николаевне, складывается впечатление, что она — очень добрый человек.

— Да. Она могла абсолютно всё отдать, не думая о завтрашнем дне.

— Помню, Вертинский говорил про стихи Лариссы: «Я мог бы без конца цитировать её».

— С Вертинским мы тоже были знакомы, с ним дружил мой муж. Вы знаете, впервые я собиралась пойти на концерт Вертинского ещё в Мукдене, он был там проездом. Но мне тогда идти на концерт запретил отец, который сказал:  «Не надо, это богема». А потом оказалось, что тот концерт так и не состоялся: не набрали зал. Вертинскому было очень плохо в Шанхае — там у него уже был закат. Он был не так знаменит, как раньше, жизнь была тяжёлая. Где он пел в Китае?

— «В вечерних ресторанах, в парижских балаганах, в дешёвом электрическом раю»?

— Да-да. А в России, когда он вернулся, у него опять были залы.

Текст одной из песен Вертинского, «Дорогая пропажа», был написан Михаилом Волиным. Вы его знали?

— Конечно! Я у него какое-то время занималась йогой, в Циндао. Миша был интересным мужчиной, но сам он считал себя совершенно неотразимым. Мы его называли Бельведер Аполлонский.

— Нора, вы сами пишете стихи с детства. Что для вас поэзия? Зачем она вам?

— Поэзия — это счастье. Даже когда пишутся стихи более или менее обычные. Вот вы сидите, например, в очереди к доктору. И вдруг: «Где карандаш!» Знакомо? Вот это — счастье, нечто неописуемое. Вообще для меня счастье — это увлечение, одержимость.

— Нора, зачем вам русский язык? Ведь вы не только свободно говорите по-английски, вы — состоявшийся, признанный англоязычный поэт, у вас было опубликовано уже три книги на английском. Об этом многие могут только мечтать.

— Я просто очень люблю русский язык. Мне его так часто не хватало!

 Когда мне было тринадцать лет, наша семья уехала из Харбина в Мукден, где я «варилась в собственном соку». Как я тосковала по русскому! Я даже отказалась пойти в англоязычную школу: «Учиться буду только в русской гимназии!» А как-то мне приснилось, что я иду по китайской улице и слышу отрывки русской речи.

Потом я вжилась в английский язык — но в Австралии снова появились в моём кругу русские люди, которым можно почитать. И я опять стала писать по-русски — вот что значит общение. Кроме того, я постоянно читаю русских поэтов. И отдаю себе отчёт в том, что я русских поэтов читать люблю намного больше, чем англоязычных.

Я очень рада своему «возвращению». Иногда я пишу стихи по-русски — и потом, сразу же, по-английски, то же стихотворение. Но часто я даже не помню, какой из вариантов был написан первым: английский или русский.

Но подумайте: потеряв мужа, живя одна, понимая, что никто не вечен и что я, например, никогда не узнаю, как сложится жизнь у моей внучки, недавно вышедшей замуж — сроки-то в моём распоряжении не такие большие… Так вот, при всём при этом я очень занята своей жизнью и довольна ею. Почему? Только потому, что у меня есть поэзия. Есть страсть к чему-то: я всегда была одержима, увлечена чем-то. Вот это и есть счастье.

 blog.beinenson.news

       Опубликовано пресс-службой Московского Дома соотечественника

     Ссылка на сайт Московского Дома соотечественника обязательна.